Юхт В. В.

Между империей и утопией
(Коммуникативная ситуация в стихотворении Иосифа Бродского
«Развивая Платона»)

Стихотворение «Развивая Платона» (1976) относится, по мнению В.Полухиной, к тем достаточно редким для Бродского текстам, в которых первое лицо, появляясь в самом начале, не исчезает в конце [1, с. 216].

Я хотел бы жить, Фортунатус, в городе, где река
высовывалась бы из-под моста, как из рукава – рука,
и чтоб она впадала в залив, растопырив пальцы,
как Шопен, никому не показывавший кулака [2, т. 2, с. 394].

 Статус первого лица вопросов не вызывает. Трудно объяснить почему, но «я», которым открывается стихотворение, сразу же осмысляется как «я» исповедальное, максимально приближенное к «я» авторскому. Между лирическим героем и поэтом здесь, кажется, нет никаких посредников. Содержание «я» достраивается за счет внетекстовой реальности, знакомой читателю; поэтому «я», о котором, в сущности, ничего неизвестно, представляется достаточно конкретным. Второе же лицо – по контрасту – совершенно размыто. Если «я» стремится совпасть с индивидуальностью поэта, лицо его собеседника теряется в тумане. Кто же открывается за говорящим латинским именем Фортунатус? Откуда и почему попал в текст этот таинственный невидимка? При этом он отнюдь не случайный гость, на миг появившийся и бесследно пропавший. В стихотворении, разбитом на четыре части по четыре строфы в каждой, Фортунатус настойчиво упоминается в первых трех частях, а именно, в 1-й, 7-й и 11-й строфах.
Такую регулярность можно объяснить стремлением укрепить перекличку с диалогами Платона – недаром же великий философ назван в заглавии. Настойчивое повторение имени собеседника создает иллюзию диалогичности, хотя ответной реплики ждать не приходится. Взяться ей попросту неоткуда. Фортунатус хранит молчание и остается за кадром. Да если бы ему и захотелось ответить, вряд ли бы он посмел прервать взволнованный монолог поэта. Стихотворение – образец поэтической исповеди, произнесенной на одном дыхании. В заключительной, четвертой, части Фортунатус уже не упоминается. Формальный собеседник сыграл свою роль и может исчезнуть.
В.Полухина лишь вскользь касается проблемы лирического адресата: «Стихотворение адресовано Фортунатусу, счастливчику, возможно, одному из друзей Бродского, все еще живущему в любимом городе» [1, с. 218]. Такая трактовка непременно обедняет смысл текста: многозначность стихотворения теряется, оно становится просто посланием, обращенным к отдельному человеку. Противоположная интерпретация принадлежит М.Ю. и Ю.М.Лотманам. Сопоставляя поэтику сборников «Часть речи» и «Урания», исследователи приходят к выводу о том, что для «Урании» характерен тип лирических посланий, «который может быть условно обозначен как «ниоткуда никуда». «Развивая Платона» имеет ряд перекличек, касающихся как тематики, так и коммуникативной организации текста, с «Письмами римскому другу» (сборник «Часть речи»). Однако, в отличие от Постума, о котором мы знаем, что он – римский друг, о Фортунатусе неизвестно вообще ничего» [3, с. 176].   
Но кое-что об этом таинственном адресате сказать все-таки можно. Прежде всего бросается в глаза подчеркнуто латинизированная форма имени: не Фортунат, а Фортунатус. Это имя перекликается с другим именем, вынесенным в заглавие: Фортунатус и Платон. Невидимка, названный на римский манер, и бессмертный греческий философ. Такая перекличка сразу же настраивает читателя на «античную волну». Неудивительно, что И.Ковалева, собирая «античные» тексты Бродского для сборника «Кентавры. Античные сюжеты» (СПб., Издательство журнала «Звезда», 2001), включила в него и «Развивая Платона».
Впрочем, историко-культурная перспектива, открывающаяся за диалогом имен, далеко уводит от седой старины и перерастает рамки сугубо античных аллюзий. Ведь Платон принадлежит не столько древнегреческой, сколько мировой философии в целом. А Фортунатус в качестве сказочного персонажа переселился в культуру новой Европы. Так, например, в современном английском языке можно обнаружить фразеологизмы «Fortunatus’s cap» («шапка, выполняющая все желания владельца») и «Fortunatus’s purse» («неистощимый кошелек») [4, с. 158, 852]. В немецкой же литературе Фортунатус оказывается героем народной книги, речь о которой пойдет ниже. Таким образом, можно говорить о полигенетичности этого имени: возможно, оно пришло прямо из античности, возможно, – через европейских посредников. Но вернемся к античности. Стоит задуматься вот над чем: какие еще средства, кроме взаимодействия имен, использованы для создания античного (или псевдоантичного) колорита? И каков характер реальности, творимой в тексте?
Здесь-то внимательного читателя и подстерегают неожиданности. Начать с того, что греко-римские вкрапления или «прививки» (Ю.Тынянов) можно пересчитать по пальцам. Но дело даже не в том, что их мало. Едва они появляются – они сразу же нейтрализуются чем-то, совершенно не связанным ни с исторической, ни с идеальной античностью. Упоминаются, например, колонны «с дорическою прической», но обратите внимание, в каком контексте:

В сумерках я следил бы в окне стада
мычащих автомобилей, снующих туда-сюда
мимо стройных нагих колонн с дорическою прической.
безмятежно белеющих на фронтоне Суда [2, т. 2, с. 395]. 

 

Там должна быть та улица с деревьями в два ряда,
подъезд с торсом нимфы в нише и прочая ерунда... [2, т. 2, с. 395].

 

Там была бы эта кофейня с недурным бланманже,
где, сказав, что зачем нам двадцатый век, если есть уже
девятнадцатый век, я бы видел, как взор коллеги
надолго сосредоточивается на вилке или ноже [2, т. 2, с. 395].


Здесь, кстати, заданы точные хронологические координаты (в более ранних «античных» текстах такого никогда не бывало): двадцатый век еще длится, до конца века еще несколько десятилетий, но все, что могло в нем произойти, - уже произошло. Возлагавшиеся на него надежды, мягко говоря, не оправдались. Ждать больше нечего.
Осознание собственного мастерства вызывает уже не гордость, а грусть. Без особого труда могу создать нерукотворный Рим на берегах Невы. Но с той же легкостью могу его уничтожить: к чему повторять то, что некогда было и кануло? Да и кого способен сегодня вдохновить второй или третий Рим? На принципе диссонанса строится и словарь стихотворения. В середине текста античный аллюзии начинают исчезать, их место неожиданно занимают галлицизмы: « бланманже», «менаж-а-труа», «Vive la Patrie». Слово «шпионаж» заимствовано в русский язык из немецкого, но рифмуясь с «менаж», оно актуализирует свое французское происхождение. В силовое поле галлицизмов втягивается и «шанс», а набранный латиницей заключительный лозунг «Vive la Patrie» вводит «Развивая Платона» в традицию макаронических текстов, которой в свое время отдал дань и Бродский; стихотворение «Два часа в резервуаре» (1965) мы еще вспомним.
Для чего же понадобилось создавать столь причудливый антично-галльский гибрид? И почему французские ассоциации выступают в подчеркнуто республиканском смысловом ореоле? Не потому ли, что стилистика Великой французской революции, как известно, ориентировалась на античные образцы гражданского мужества и доблести? Не из-за того ли, что в сегодняшнем сознании стилизованные римские тоги оказались в зловещем соседстве с ... гильотиной? Принципиальная установка на культурную разноголосицу, свободную перекличку языков и эпох порождает немало вопросов. В этой связи вспоминается еще один возможный текст-источник. Он не принадлежит ни к античной, ни к французской традициям и, возможно, поэтому еще не упоминался в комментариях к стихотворению. Речь идет о немецкой народной книге «О Фортунате и его кошельке, а также о чудесной шапочке» (1509).
Ее герой встречает в лесу фею Счастья, которая предлагает ему на выбор «мудрость, богатство, силу, здоровье, красоту и долголетие. Фортунат предпочел выбрать богатство. Этот шаг не только обрек его на ряд злоключений, но и послужил причиной гибели обоих его сыновей» [5, с. 222]. На совпадение имен можно было бы и не обратить внимание, если бы оно не актуализировало другой «немецкий след» в поэзии Бродского – стихотворение «Два часа в резервуаре» (1965), созданное еще в северной ссылке:

 

 

 

 

 

 

 

 

 

И далее: от мандельштамовских тристий до Овидия, переводившего «вьюгу на латынь» (Арсений Тарковский). Наконец, до овидиевских текстов самого молодого Бродского: «Назо к смерти не готов...», «Последнее письмо Овидия в Рим» и др. «Поэзия» стала «правдой»: дальнейшая жизненная траектория Бродского точно улеглась в русло судьбы поэта-изгоя. Все это, по сути, вещи достаточно общеизвестные. О них, может, и не стоило говорить, если бы не одна существенная деталь, один жизненно важный вопрос. Кто же главный антагонист поэта? Кто травит его в отечестве, а потом обрекает на скитания вдали от родины? Сначала, а именно, во второй строфе, возникает привычная антитеза «поэт – тиран», непременная составляющая «римских» текстов конца 60-х – начала 70-х. Ведь в «Anno Domini», «Торсе», «Письмах римскому другу», «Post aetatem nostram» античность предстает отнюдь не в республиканском, а в автократическом варианте. Можно поспорить о том, какую конкретно-историческую форму единовластия напоминает реальность, созданная поэтом: тиранию, принципат, наследственную монархию, деспотию восточного образца. Бесспорно лишь то, что поэту противостоит только одно лицо, вполне определенное и наделенное неограниченной властью. Бунт поэта – по вполне объяснимым причинам – носит воображаемый характер («он бормочет нечто сквозь зубы и бросает гневный взгляд»), в реальное действие не превращается и карой не грозит.
Однако в предпоследней строфе внезапно выясняется, что у поэта есть более опасный и коварный враг – толпа:

И когда бы меня схватили в итоге за шпионаж,
подрывную активность, бродяжничество, менаж –
а-труа, и толпа, беснуясь вокруг, кричала,
тыча  в меня натруженными указательными:

Все, кто исследовал и комментировал «Развивая Платона», вспоминали о платоновском «Государстве» – идеальном городе, в котором места для стихотворцев, увы, не нашлось. А образ поэта-изгнанника актуализирует в свою очередь еще одну античную аллюзию – овидиевскую тему русской поэзии: от Пушкина до верленовских переводов Иннокентия Анненского:
На темный жребий мой я больше не в обиде:
И наг, и немощен был некогда Овидий.
Сходство зачинов подчеркивает коренное различие модальности двух текстов. У Цветаевой господствует сослагательное наклонение: грамматическая форма в точности соответствует смыслу повествования. Описывается желаемое, но в принципе недостижимое, как вечные сумерки. У Бродского же все гораздо сложнее. Настойчиво, почти монотонно повторяющиеся признаки сослагательного наклонения, все эти «я хотел бы», «я узнавал бы», «я бы вплетал», «я листал бы», «я б скучал» и т.п. входят в противоречие с глубинным смыслом. В стихах ведь перечисляется не сотворенное мечтой, а когда-то уже бывшее. Поэт конструирует идеальный город, творит собственную утопию (как тут не вспомнить «Государство» Платона), но строит ее их готовых «блоков», из того, что сохранили воспоминания (жалобы на амнезию, например, в «Лагуне»: «потерявши память...» – не следует понимать буквально).
Более того, некоторые образы и ситуации, найденные в «Развивая Платона», так глубоко запали в сознание поэта, что спустя годы они всплывают при достаточно неожиданных обстоятельствах: к примеру, в диалогах с С.Волковым (цитируемая ниже глава охватывает промежуток с осени 1978 по зиму 1990; более точно датировать слова поэта едва ли возможно, но в любом случае стихи и беседу разделяют годы): «... идея богемы, идея колонии артистов возникает только в централизованном государстве. Она возникает как зеркальное отражение этой централизации: чтобы сомкнуться, чтобы противостоять. [...] Ведь в чем идея артистической колонии? В противостоянии поэта и тирана. А это возможно только тогда, когда, скажем, вечером в опере они встречаются. Тиран сидит в ложе – поэт в партере. Он представляет себя карбонарием, в воображении своем он вытаскивает револьвер. А вообще-то он бормочет нечто сквозь зубы и бросает гневный взгляд. Вот и вся идея богемы» [9, с. 180]. Здесь без труда узнается почти дословный пересказ второй строфы:
Чтобы там была Опера, и что в ней ветеран –
тенор исправно пел арию Марио по вечерам;
чтоб тиран ему аплодировал в ложе, а я в партере
бормотал бы, сжав зубы от ненависти: «баран» [2, т. 2, с. 394].
Стихотворение, таким образом, основывается на антитезе:
I лицо            III лицо
я                   он
антифауст     Фауст
В «Развивая Платона» коммуникативная структура носит иной характер, но и там подспудно присутствует антитетичность:
I лицо       II лицо
я              ты/вы
?              Фортунатус
Здесь лирический герой противостоит таинственному собеседнику, о котором неизвестно практически ничего – кроме имени. Но, учитывая говорящий характер этого имени («Счастливчик») и принцип антитетичности, можно предположить, что герой – некий Анти-Фортунатус (наподобие Анти-Фауста в стихах 1965-го). Лирический герой, чье имя на схеме замещено знаком вопроса, осознает себя несчастливым человеком, обездоленным, в частности, и тем, что навсегда разлучен с родным городом. (Надо ли напоминать, что в 1976-м сама мысль о хотя бы кратком возвращении в северную столицу казалась фантастикой, сюжетом набоковской прозы?).
Сегодня Фауст ассоциируется прежде всего с Гете, но задолго до того, как он обрел бессмертие под пером великого поэта, он уже был героем немецкой народной книги «История о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике» (1587) [6, с. 287]. А Фортунатус, как и Фауст, перешел из народной литературы в «высокую»: у Л.Тика, например, есть драматическая сказка «Фортунат»; он же упоминается в «Необычайных приключениях Петера Шлемиля» А.Шамиссо, где «человек в сером», т.е. дьявол, предлагает герою купить его тень, суля взамен всевозможные блага: «Хотите волшебную шапку, принадлежащую Фортунато, совсем новенькую и крепкую, только что из починки? А может быть, волшебный кошелек, такой же, как у Фортунато?» [7, с. 20]. Комментируя эти слова, Е.Эткинд замечает: «Волшебная шапка Фортунато и его кошелек взяты из народно книги об этом герое. Шапка делает человека невидимым, кошелек всегда содержит неиссякаемый запас золотых монет» [7, с. 71]. Мотив шапки-невидимки также немаловажен: ведь только прибегнув к ее помощи, опальный поэт смог бы еще раз пройтись по любимым улицам и мостам.
Между стихотворением «Развивая Платона» и немецкой народной книгой есть, впрочем, еще одна параллель, более существенная и глубокая, чем совпадение имен. Фортунатус народной книги попадает в ситуацию выбора. В стихотворении Бродского, казалось бы, все наоборот. Герою ничего не предлагают, его попросту лишают всего, чего можно лишить. Лирическим двойником поэта становится в изгнании «... совершенно никто, человек в плаще, потерявший память, отчизну, сына...» [2, т. 2, с. 318]. И тем не менее ситуация выбора все-таки есть, правда, она спрятана в подтекст. Самые первые слова «Я хотел бы жить, Фортунатус, в городе...» могут рассматриваться как начало лирического монолога, обращенного к воображаемому слушателю. Но вполне можно предположить, что это – ответ на реплику собеседника, оставшегося «за кадром», на нечто подобное пушкинскому «Чего тебе надобно, старче?». Ситуация альтернативы сохраняется, но предстает она в инвертированном виде. Если в народной книге право выбора предоставляется Фортунатусу, то герой Бродского сам обращается к таинственному Фортунатусу – мужскому аналогу Фортуны, как будто он способен воплотить в реальность сокровенные мечты.
В начальной строке стихотворения В.Полухина усматривает перекличку с Цветаевой [1, с. 218]:
... Я бы хотела жить с Вами
в маленьком городе,
где вечные сумерки
и вечные колокола [8, с. 59].
Одна из бесчисленных вариаций на тему Фауста начинается, как видим, с четкого авторского «я» (в этом смысле «Два часа...» аналогичны стихотворению «Развивая Платона»). В первом четверостишии «я» повторяется трижды, причем каждый раз открывает строку (макаронический характер текста, где русский язык переплетается с квазинемецким, позволяет приравнять «я» к «их», т.е. «Ich»). А начинается со второй строфы, первое лицо уступает место третьему:
Не подчиняясь польской пропаганде,
он в Кракове грустил о фатерлянде... [...]
Он поднимал платочки женщин в пола.
Он горячился по вопросам пола [2, т. 1, с. 433].
Я есть антифашист и антифауст.
Их либе жизнь и обожаю хаос.
Их бин хотеть, геноссе официрен,
дем цайт цум Фауст коротко шпацирен [2, т. 1, c. 433].
Словно в угоду мировому абсурду античные «торс» и «нимфа» обнаруживаются не где-нибудь, а в ... подъезде – типично российско-советском локусе. К тому же они дискредитируются, приравниваясь к «прочей ерунде» – чему-то неуместному, случайному, отжившему...
Список греко-римских вкраплений, по сути, исчерпан. В этом смысле «Развивая Платона» – прямая противоположность таким «имперским» текстам, как «Anno Domini», «Post aetatem nostram», «Письма римскому другу». Тогда, на рубеже 60-х – 70-х, поэт, казалось, любовался своим умением «удваивать» реальность, виртуозно создавать иллюзию «давно прошедшего». Читатель, конечно, понимал, что перед ним не воссозданная историческая реальность, а нечто качественно иное. Но эмоционально он готов был поверить в истинность такой реконструкции. Соответственно, реалии современности или изгонялись из текста, или так виртуозно в него вкраплялись, что стыки и швы были неразличимы. В середине 70-х перед Бродским – совсем иные эстетические задачи. Даже вводя в текст античные аллюзии, он неизменно подчеркивает, что его эпоха не имеет ничего общего с героической древностью. Доминантой поэтики становится диссонанс. Если назван тиран, то рядом оказываются «яхт-клуб и футбольный клуб», дорические колонны теряются среди автомобилей, торс нимфы упоминается вместе с «кофейней с недурным бланманже»:
Дорические колонны соседствуют с автомобилями и судом, вызывающим, увы, совсем не античные ассоциации.
В третьей части стихотворении промелькнет «торс нимфы»:

«Не наш!»...  [2, с. 2, с. 396].
Теперь становится понятной грустная ирония конечного лозунга «Vive la Patrie!»: не узурпатор, не монарх, не цезарь, а обычные сограждане обрекают поэта на неволю и изгнание (точно так же они когда-то обрекли Сократа на смерть). Как тут не вспомнить печальное признание совсем другого поэта, датированное той же эпохой – 1973-м:

 

уж я-то при любой системе
останусь лишний и чужой (Б.Чичибабин) [10, с. 214].


Здесь-то самое время обратиться к первоисточнику. Читателям «Государства, должно быть, хорошо запомнилось название одного из разделов – «Подражательная поэзия портит нравы и подлежит изгнанию из государства». Но справедливости ради заметим, что Платон допускает возможность существовании поэзии в своей утопии, «если она оправдается»: «... в наше государство поэзия принимается лишь постольку, поскольку эти гимны богам и хвала добродетельным людям» [11, с. 437 - 438]. Такая непреклонно-мелочная регламентация, которой, кстати, полностью соответствует практика «соцреализма», еще более унизительна, чем тотальное запрещение. Бродскому же, в частности, особенно обидным мог показаться выпад против поэзии с позиции разума и философии: «мы выслали ее из нашего государства, поскольку она такова. Ведь нас побудило к этому разумное основание. А чтобы она не винила нас в жестокости и неотесанности, мы добавим еще, что искони наблюдался какой-то разлад между философией и поэзией» [11, с. 438].
Но весь творческий опыт Бродского свидетельствует как раз об обратном. Он с юных лет пытался увеличить «мерность» поэзии за счет метафизики, будь то философия или богословие. Без малого сорок лет он стремился вырастить метафизическую поэзию на русской почве, среди родных осин и сосен. Отсюда – столь острая боль разрыва с мировой духовно-интеллектуальной традицией. «Я завидовал писателям, которые творили за границей, поскольку я вечно испытывал чувство, будто вслепую соревнуюсь не только с какими-то поэтами, но также, к примеру, с теологами. Мне казалось, допустим, что я, возможно, сделал какой-то крохотный прорыв в области теологии, но не было никакой уверенности, что Тиллих не высказывал что-то более глубокое по той же самой теме», - признавался поэт в одном интервью 1990-го [12, с. 494].

* * *

Пора, однако, вернуться к коммуникативной интриге стихотворения, хотя разговор явно перерос рамки заявленной темы.
И все-таки: кому же адресовано стихотворение? Кто такой этот таинственный Фортунатус? Однозначного ответа, боюсь, найти не удастся. Фортунатус – это и противоположность поэта, и его alter ego. Адресатом стихов может быть и конкретное лицо, человек, разделявший с автором общую память, тот, кто за предельно абстрагированными определениями (Река, Опера, Библиотека, Вокзал) способен разглядеть узнаваемый образ. И в то же время Фортунатус – почти условность, фикция. Тогда лирическое послание становится «письмом в бутылке» или словами, отданными во власть иной стихии, - словами, брошенными на ветер, обращенными ко всем и ни к кому в отдельности.
Фортунатус принадлежит и современности (ведь разговор идет о сегодняшних вещах, о конкретных реалиях последней трети двадцатого века). И истории. Голос поэта гулко разносится по анфиладе эпох. Ему откликается и античность, и европейское Возрождение, и пора Великой французской революции. Сколь ни различны эти эпохи, поэт всегда и всюду сталкивается примерно с одинаковыми вопросами. Жребий его неизменно оказывается тяжким. Поэту нет места ни в Империи, ни в Утопии. Империя Бродского, как известно, - это и советская империя застойных лет, и римская империя периода упадка, и империя вообще. Поэт же повсюду лишний. Его преследует тиран, но и рядовые граждане оказываются порой кровожаднее любого деспота. Поэту нет места ни в настоящем, ни в прошлом, ни в гипотетической реальности идеального полиса, построенного на разумных основаниях. Более того, его изгоняют даже из того иллюзорного города, который создается собственным воображением из несбывшихся надежд и фрагментов воспоминаний.

Литература

1. Polukhina V. Joseph Brodky: a poet for our time. – Cambridge, 1989.
2. Сочинения Иосифа Бродского. – СПб.: Пушкинский фонд, 1992 – 1995.
3. Лотман М.Ю., Лотман Ю.М. Между вещью и пустотой (Из наблюдений над поэтикой сборника И.Бродского «Утопия») // Уч. зап. Тартуского гос. ун-та. Вып. 883. – Тарту, 1990.
4. Англо-русский фразеологический словарь. – М.; 1955.
5. История немецкой литературы. – М., 1962. - Т.1. IX – XVII вв.
6. Жирмунский В.М. История легенды о Фаусте // Легенда о докторе Фаусте. 2-е изд. – М.; 1978.
7. Шамиссо А. Необычайные приключения Петера Шлемиля. – М.; 1955.
8. Цветаева М. Избранные произведения. – Минск, 1984.
9. Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. – М.; 1998.
10. Чичибабин Б.А. В стихах и прозе. 3-е изд. – Харьков, 2002.
11. Платон. Соч.: в 3-х тт. – М., 1971. – Т.3. – Ч. 1.
12. Бродский И. Большая книга интервью. – М.; 2000.

 

 

 

 

 

 

Please publish modules in offcanvas position.

Наш сайт валидный CSS . Наш сайт валидный XHTML 1.0 Transitional