В.В.Орехов


(Симферополь)


Казак-флибустьер в критике П.Мериме

Критические статьи П.Мериме о русской литературе («Николай Гоголь», «Крепостное право и русская литература», «Александр Пушкин», «Иван Тургенев» и др.) стали для Франции серьезным шагом в осмыслении особенностей и достижений российской словесности. Выходившие до той поры во Франции редкие антологии русской поэзии и большей частью компилятивные и конъюнктурные очерки о литературной жизни России не могли надолго привлечь внимание публики. Поэтому Мериме, самостоятельно овладевший русским языком, имевший тесные контакты с русскими литераторами и первым поставивший русских авторов в один ряд с крупнейшими литературными авторитетами Европы, справедливо считается первооткрывателем русской литературы для Франции.
Однако покажется странным, что увлеченный пропагандист творчества Пушкина и Гоголя отнесся холодно как раз к тем произведениям писателей, которые признавались в России вершинами творческого успеха. Речь идет о повести «Тарас Бульба» и о драме «Борис Годунов». В повести Гоголя Мериме, хоть и отметил «яркие портреты запорожцев», но более обратил внимание на «тривиальную и романтическую фабулу», «мелодраматические сцены» и «мрачные события». Почему? Известно, что во Франции «Тарас Бульба» вызвал благожелательные отзывы. Е.С.Некрасов полагал даже, что «та завидная репутация, какой пользовался Гоголь во Франции во все время своей жизни» [11, с. 555], была завоевана ему именно повестью «Тарас Бульба». По некоторым свидетельствам, во Франции образовались литературные кружки поклонников Гоголя и устраивались «ежемесячные обеды, на которых происходили дискуссии литературного характера. Интересно, что обеды эти назывались «Les Dîners des Bons Cosaques (Обеды добрых казаков)» [7, с. 63]. В чем же причина относительно невысокой оценки, высказанной П.Мериме?
Мериме начинает анализ повести с определения тематики: «Это – живая и, насколько могу судить, точная картина запорожских нравов» [9, с. 6]. Далее следует не очень пространное описание запорожских казаков, и в конце концов критик делает заключение: «Г.Гоголь дал яркие портреты запорожцев, которые нравятся своей необычностью; но порой становится совершенно ясно, что он не списывал их с натуры. Впрочем, картины нравов включены в столь тривиальную и романтическую фабулу, что жалеешь, что г. Гоголь не нашел им лучшего употребления: самая прозаическая история была бы уместнее этих мелодраматических сцен, перемежающихся с мрачными событиями вроде голода, пыток и т.д.» [9, с. 7 – 8]. Как видим, смысл повести французский критик усматривает в изображении «запорожских нравов», нанизанном на «романтический» сюжет, то есть придает доминирующее значение так называемому местному и историческому колориту. Тогда как для Гоголя это являлось лишь фоном для описания событий, раскрывающих народный характер. Почему же сюжет повести показался Мериме «тривиальным»?
Обратимся к рассказу П.Мериме о запорожских казаках: «Запорожцы – странный народ <…> Располагаясь на островах Днепра <…>, они образовали солдатскую или флибустьерскую республику. Будучи, в сущности, независимыми, они с полнейшим беспристрастием совершали набеги на всех своих соседей. В своих городах, похожих на кочевые лагери, они не терпели женщин. Туда-то и отправлялись казаки, влюбленные в славу и стремившиеся приобрести выправку и научиться искусству вольных стрелков. Совершенное равенство царило в Сечи, когда она отдыхала для походов. Тогда главари, или атаманы, разговаривали со своими подчиненными, держа папаху в руках. Напротив, в походах они пользовались неограниченной властью, и непослушание кошевому атаману считалось за величайшее преступление. У наших флибустьеров XVIII в. много сходных черт с запорожцами; и в истории как тех, так и других сохранились воспоминания о чудесах храбрости и ужасных жестокостях» [9, с. 7].
Отметим, что Мериме вовсе не случайно делает подобный экскурс в историю казачества. Во французском читательском сознании образ казака имел эмблементарный и совершенно трафаретный характер, далекий от всякой исторической конкретики. Можно с уверенностью утверждать, что лишь считанные единицы из читателей Мериме подозревали о различии между запорожским и, положим, донским казачеством. Впрочем, об истории запорожского казачества французы все же могли кое-что почерпнуть, скажем, из книги де Лагарпа, вышедшей в Париже в 1824 г. Вот наиболее любопытные свидетельства этого источника в пересказе В.П.Голенко: «Де Лагарп сообщает, например, что звание кошевого атамана доставалось только тому из казаков, который при храбрости проделал все виды жестокостей. Гетману все «племена» платили дань, не считая известной доли добычи. Обиталища запорожцев, «курени», были «подземные жилища» (demeures souterraines). Запорожцы разбоями наводили ужас на весь край и часто заставляли трепетать самый Киев. Вообще в старой Украине страдали бедные паны и блаженствовали сильные и кровожадные казаки» [4, с. 146]. 
Для большинства французов казак был отождествлением «диких российских орд». В периоды заграничных походов русской армии 1813 - 1814 гг. этому немало способствовала официальная французская пропаганда. Очевидец вступления русской армии во Францию А.Дюма вспоминал: «По деревням старательно распространялись гравюры, представлявшие их (казаков – В.О.) еще более ужасными, чем они были на самом деле: они изображались на отвратительных клячах, в шапках из звериных шкур, вооруженными копьями, луками и стрелами» [13, p. 243]. По мнению А.К.Виноградова, первые русские впечатления самого П.Мериме были связаны именно с пребыванием казаков в Париже. «Простое любопытство, – считал Виноградов, – привело маленького Проспера Мериме к решеткам Тюильрийского дворца, к беготне по площадям и бульварам, ибо там он мог увидеть людей в высоких барашковых шапках с цветным суконным верхом, с пиками… Это были русские казаки» [3, с. 11]. Впрочем, во французском воображении казак не выглядел более миролюбиво даже и в мирные эпохи. Так, например, в 1825 г. «казачью тему» развил П.-Ж.Беранже («Песнь казака»). Образ «казака-завоевателя», дикаря, приобрел у поэта черты, если не революционера, то, во всяком случае, бунтаря, губителя «королей». Революционность казака, однако, по мысли автора, не направлена на личное освобождение от рабства, она, по существу, представляет собой ту дикую, необузданную силу «казацкого нашествия на Европу», которая вместе с «королями», способна уничтожить и европейскую цивилизацию [12, p. 42].
Подобных суждений о казаках мы могли бы отыскать во французской литературе великое множество, но остановимся на том, что образ казака имел во Франции застывшую, «обязательную», стереотипную форму. И весьма показательно, какую аналогию для запорожского казачества находит Мериме – флибустьеры. Причем эта параллель основана не только на сходстве демократических отношений внутри сообществ, но и на том, что, по мнению Мериме, флибустьеров и казаков объединяет их противопоставленность государству и обществу, так как далее автор говорит: «Тарас Бульба является одним из тех героев, с которым <…> лучше всего разговаривать, держа в руках заряженное ружье. Я лично причисляю себя к тем, кто питает пристрастие к подобным людям; не то чтобы я любил встречаться с ними по дороге, но энергия этих людей, вступающих в борьбу с целым обществом, невольно вызывает во мне восхищение <…> » [9, с. 7].
Как известно, приключения флибустьеров явились весьма благодатным материалом для европейской романтической литературы. И похоже, Мериме, увидев в запорожских казаках прообраз флибустьеров, ожидал встретить в повести Гоголя все тех же «вольных стрелков» на фоне местного колорита, присущего Запорожской Сечи. Можно даже догадаться, какую именно форму должно было иметь в его представлении подобное повествование, так как критик указывает, что когда-то «с восторгом читал жизнеописания Моргана, Олоннэ и Момбара-Истребителя, да и теперь не соскучился бы, перечитывая их» [9, с. 7]. Совершенно неприемлемая для нашего менталитета параллель «Тарас Бульба – Момбар-Истребитель» казалась французам XIX в., как явственно следует из статьи Мериме, вполне естественной. Эта параллель, на наш взгляд, отражает столкновение двух не во всем идентичных систем европейского и русского романтизма.
По мнению некоторых ученых (М.Е.Елизаровой [5], А.Д.Богинской [1] и др.), в особенностях подхода П.Мериме к «русской» теме и в его критических статьях о русских писателях прослеживается реалистическая направленность художественного метода Мериме. Однако, на наш взгляд, более приемлема точка зрения Д.С.Наливайко, который считает, что исторические произведения Мериме о казачестве «тiсно пов’язанi з романтичною традицiєю i носять переважно романтичний характер» [10, с. 412]. В европейской традиции герой, подобный Тарасу Бульбе, должен иметь черты сверхличности, его неизбежно обуревают страсти, ставящие его в оппозицию обществу. Этот герой «не терпит» типичности, он всегда индивидуален, часто – вызывающе индивидуален. По мнению Г.Брандеса, именно такой герой привлекает воображение Мериме: «Его (т.е. Мериме – В.О.) муза чувствует себя хорошо и привольно, когда сталкивается с холодной судьбой, властным случаем или сильными страстями, которые или победоносно идут наперекор общественному мнению, или клеймятся последним как преступление» [2, с. 262].
Именно в такой роли предстает перед читателем герой драмы Мериме «Первые шаги авантюриста» (1852) Лжедмитрий, по версии автора, – запорожский казак. Брандес справедливо замечает, что «Мериме привлекает дикая отвага, угловатая, свежая, казацкая, если можно так выразиться, оригинальность Лжедмитрия» [2, с. 262]. Романтические очертания образа самозванца явственно ощущаются уже во вступлении к драме. «Ни один искатель приключений, – сообщает Мериме, – не достигал такого успеха, имея средства, по-видимому, столь жалкие. С бородавкою на щеке и алмазным крестом, он завоевал престол и удержал бы его, если бы был немного поблагоразумнее. Он многих обморочил, но сообщников не имел, не было у него и доверенного лица; умер, не достигнув 25 лет от роду» [6, с. 15]. Лжедмитрий Мериме находится в центре произведения, он – двигатель событий, народ и история – фон и сцена для героя Мериме.
В этом заключается принципиальное отличие подхода П.Мериме к исторической теме от творческого метода не только Н.В.Гоголя, но и А.С.Пушкина. Поэтому закономерно, что смещение акцентов в «Борисе Годунове» с Григория Отрепьева на историческую роль народа вызывает непонимание французского автора. «Мне кажется, – отзывался Мериме о пушкинской драме, – что этого героя (Отрепьева – В.О.), предшественника Петра Великого, которому для успеха и для основания династии следовало бы только иметь больше осторожности и меньше мягкости, надо изображать более значительным» [8, с. 258 – 259]. Очевидно, что Мериме ожидал увидеть в пушкинской драме «индивидуалистическое» разрешение судьбы героя, что было свойственно русскому романтизму в гораздо меньшей степени, нежели романтизму западному. И очевидно, что А.С.Пушкина гораздо сильнее занимали механизмы исторических переворотов, суть исторических закономерностей, нежели предельно «индивидуализированный» исторический герой.
То же положение применимо и к Н.В.Гоголю. Гоголь не занимается поиском сверхгероя, его повесть принимает эпический характер. Не даром в издание повести 1842 г. автор вводит аллюзии на «Илиаду». В центре внимания оказывается не отдельная личность, а характер и судьба нации, эпохи. Образ же главного героя является воплощением народного характера. Литературная и историческая интерпретация этого характера становятся идейным центром повести. Мериме не угадал гоголевского замысла. Над ним тяготел стереотип «казака-разбойника», не позволяющий увидеть в характере казаков плоть национального характера. Для разрушения этого стереотипа Мериме должен был, подобно Гоголю, основываться на собственных наблюдениях народной жизни, а не на литературных источниках, зачастую тенденциозных и некомпетентных. В более поздних работах Мериме о казачестве («Казаки прошлого: Стенька Разин» (1861) и «Богдан Хмельницкий» (1863)), основной источниковой базой для которых послужили труды Н.И.Костомарова, автор усиливает акценты на теме борьбы казаков за национальную и социальную свободу, что можно считать стремлением избавиться от шаблонных образов. Хотя абсолютизировать роль этой тенденции тоже нельзя, поскольку в повествованиях Мериме о Богдане Хмельницком и Степане Разине казаки подчас изображаются днепровскими и волжскими пиратами, действительно напоминающими Момбара-Разрушителя. Впрочем, совершенное разрушение стереотипа – процесс долговременный. И во французской литературе более позднего периода мы могли бы обнаружить следы все того же литературного штампа, не позволяющего образу казака выйти за рамки типа «флибустьера».

Литература
1. Богинская А.Д. Русская тема в творчестве Мериме // Учен. зап. Московского обл. пед. ин-та. – Т. 34. Труды каф. зарубежной лит. – Вып. 2. – М., 1955. – С. 131 – 155.
2. Брандес Г. Литература XIX века в ее главных течениях. Романтическая школа. – СПб., 1895.
3. Виноградов А.К. Мериме в письмах к Дубенской. Письма семье Лагрене. – М., 1937.
4. Горленко В.П. Украина в изображении французов // Горленко В.П. Южнорусские очерки и портреты. – Киев, 1898. – С. 131 – 152.
5. Елизарова М.Е. Мериме и Пушкин («Гюзла» и «Песни западных славян») // Пушкин и западноевропейская литература. Уч. зап. кафедры всеобщей лит. – Вып. IV. – М., 1938. – С. 35 – 95.
6. Зернин Л.А. О самозванцах («Episode de l’histoire de Russie» – «Les faux Démétrius») // Библиотека для чтения. – 1858. – Т. 147. – Отд. 3. – С. 1 – 64.
7. Мартьянова Е.П. Об отражении русско-французских культурных связей во французском языке и литературе XIX века. – Харьков, 1960.
8. Мериме П. Собр. соч.: В 6-ти т. – М., 1963. – Т. 6.
9. Мериме П. Статьи о русских писателях. – М., 1958.
10. Наливайко Д.С. Казацька християнська республика. – К., 1992.
11. Некрасов Е.С. Гоголь перед судом иностранной литературы, 1845 – 1885 гг. // Русская старина. – 1887. – Т. 55. – Кн. IX. – С. 553 – 571.
12. Béranger. Oeuvres complètes de Béranger. 2v. – Francfort s/M., 1855. – V. 2.
13. Dumas A. Mes Mémoires. 2 v. – Gallimard, 1954. – V. 1.

 

Please publish modules in offcanvas position.

Наш сайт валидный CSS . Наш сайт валидный XHTML 1.0 Transitional