Е.А.Андрущенко

ОБ ОДНОМ ИЗ МОТИВОВ ПОЭЗИИ НАЧАЛА ХХ ВЕКА

Известная лермонтовская строка «И звезда с звездою говорит...» очень точно характеризует тот особый и удивительный «разговор» звезд в русской поэзии, который продолжается вот уже несколько столетий. Звезды «говорят» друг с другом не только в стихах одного поэта или поэтов одного поколения. Их перекличка слышна в новых поколениях, причем мотив одного подхватывается и развивается другими. Это в полной мере относится и к поэзии начала ХХ в., которая, несмотря на все разнообразие художественных и философских поисков ее создателей, – от символистского стремления «нарушить все законы» и «преступить все черты» до футуристического «прошлое тесно» и «сбросить с парохода современности», – все же во многом оставалась верной этому поэтическому мотиву предшественников.

Удивительно даже, что А.Ханзен-Леве, характеризуя поэтические мотивы раннего символизма, не обратил внимание на эту «звездную» перекличку, хотя много и интересно пишет о мотивах лунного мира и пути, тесно связанных с ней [1, с. 114 – 219]. Традиционный «разговор» звезд или лирического героя со звездами в поэзии начала ХХ века трансформируется, обогащаясь новыми, оригинальными значениями.

Стихотворения А.Блока «Ночь. Город угомонился...» и В.Маяковского «Послушайте!» дают возможность видеть, какими путями шла эта трансформация. В блоковском стихотворении традиционное «я» сменяет «он»: «...просто грустный, / Расстроенный неудачей, / С открытым воротом» [2, т. 2, с. 406]. В лирике Блока в сходных –значениях  звезда (звезды) - судьба или знак судьбы,  – как правило, функционирует «я» («ты»): «И я опять, больной и хилый, / Ищу счастливую звезду» [2, т. 1, с. 281]; «Со мной моя звезда!» [2, т. 1, с. 402]; «На мой вопрос – один ответ / Ищи свою звезду...» [2, т. 1, с. 174]; «И я могу тогда прочесть в ночных звездах / Мою судьбу и повесть дней печальных» [2, т. 2, с. 75]. В лирике современников Блока также преобладает исповедь от первого лица. «...О вечном, о достойном вас / Я с вами говорил. А ныне, в заточенье, / Вопрос единый к вам: придет ли воли час?» (Вяч. Иванов) [3, с. 68]. «Я дружбы не забуду никогда / Одна нас единит звезда...» (М.Кузмин) [3, с. 236]. «От вечных звезд лица не отврати. / Не отступай от гордого пути» (М.Лохвицкая) [3, с. 231]. В звезду как судьбу «верит» лирический герой Н.Гумилева: «И верю, как всегда, в мою звезду» [3, с. 123] и З.Гиппиус: «Я верю в его звезду» [5, с. 175]. У Е.Тарасова эта вера становится своего рода декларацией: «Жить ¾ значит: верить звезде» [3, с. 331].

Сохраняется в поэзии начала ХХ в. и сам «сюжет», найденный предшественниками. Его различные варианты представлены в слабом, но довольно характерном стихотворении В.Кириллова «Разговор со звездами» [3, с. 451]. Лирический герой поначалу хотел бы «тронуть» звезды «пальчиком», а подрастая, «прочел у поэтов больших / Про алмазы, топазы, небесные розы...», с которыми сравнивались звезды. Отношение зрелого героя к звездам меняется. Он сравнивает с ними «взор любимой», видит «открытые в безбрежное врата», слышит, «как звездная сила струится», как «возникают, кружатся иные миры». Когда «небо беззвездное», лирический герой Кириллова ощущает, что придавлен «черной, могильной плитой». В сущности, здесь перечислены наиболее часто встречающиеся варианты: потребность говорить со звездами, расширение мира лирического героя до масштабов мироздания, ощущение тревоги в беззвездную ночь, др.

Видимо, переосмысление  – звезда - судьба (участь, предназначение) – шло от исходного – звезда (звезды) - признак вечера (ночи, неба), довольно распространенного в поэзии рубежа веков. «Высоко первая звезда / Зажглась, затеплилась, зардела» у Блока [2, т. 2, с. 69]. «В небе загорелись зеленые звезды» у Гиппиус [5, с. 61]. «Звезды небес дрожат в реке» у А.Добролюбова [3, с. 24] и «Пруд качал в себе звезду» у Бальмонта [4, с. 219] или «...первая звезда / Зажглась в лазури на досуге» у М.Проскунина [3, с. 373]. Однако шире, чем в поэзии предшественников, сопоставления или противопоставления мира здешнего, человеческого, земного и небесного. Так, у Ф.Сологуба: «И толпа проходила беспечно, / И на звезды никто не глядел» [3, с. 42], а у О.Мандельштама: «Я ненавижу свет / Однообразных звезд» [3, с. 139]. Очень продуктивными являются олицетворения: «Звезды жались в ужасе к луне» (Н.Гумилев) [3, с. 125]. «У господнего предела / Моргнула первая звезда» (М.Шагинян) [3, с. 273], у В.Брюсова звездам «бесприютно в черной вышине» [3, с. 56].

В варианте звезда-комета у Минского «Я полюбил падучую звезду / Небес изгнанницу больную... Она слезой по небу потекла» [3, с. 8]; у В.Шершеневича «...кометный хвост / Сметает метлой / С небесного стола крошки скудных звезд» [3, с. 211], а у Маяковского «кометы заломят горящие руки, / бросятся вниз с тоски» [6, с. 85] (ср. с блоковским «звездой кровавой ты текла» [2, т. 2, с. 391]).

Новое значение звезда - ты (я, она) рождалось, как представляется, в результате переосмысления предшествующего – звезда - судьба. «Я – звезда мечтаний нежных...» [2, т. 2, с. 7]; «Звезда, ушедшая от мира, / Ты над равниной – вдалеке» (Блок) [2, т. 1, с. 424]. «Горит звезда / В дали небес... И ты – вдали – одна» (Вяч.Иванов) [3, с. 69]. У Бальмонта «... смерть ли ты нежданная / Иль нерожденная звезда» [4, с. 41] или «Идите все на зов звезды. / Глядите, я горю пред вами» [4, с. 97], и даже «Я в страсти звезды создаю» [4, с. 171]. Это значение оказалось близким и другим поэтам. «Среди миров, в мерцании светил / Одной звезды я повторяю имя...» (И.Анненский) [3, с. 111]. «...предчувствую свиданье, / с тем, кто стал моей звездой» у А.Ахматовой [3, с. 145]. «Я для Вас Звезда» у Хлебникова [3, с. 173].

Интересен и «обратный» вариант значения: звезда - не ты (ты - не звезда). У Бальмонта: «За то, что ты была поддельная звезда / Твой образ навсегда я заключил в тюрьму» [4, с. 244]. У Блока: «...за звездой – тебе чужой... / В земле родной огонь живой / Храню я для другой» [2, т. 1, с. 197].

Близким к этому значению оказывается еще одно – звезда как душа (звезда и душа). «Звезды – вечные души / Звезды свечи зажгли» (Бальмонт) [4, с. 117]. «Моя душа... / В ней – ярких звезд лучистые вторженья» (М.Лохвицкая) [3, с. 226]. «Скорбит душа в полетах дум, / Ответа ищут в звездном хоре» (П.Радимов) [3, с. 365]. Наиболее характерным этот образ оказался для поэзии Ю.Балтрушайтиса. «В твой звездный храм приотворилась дверь, / И ты, душа, раскрытая теперь» [7, с. 185]; «И воскресла в Боге / Лаской звезд дыша... / На земном пороге / Смертная душа» [7, с. 204]; «Чтобы в звездный час в тиши / Вскрылось пение души...» [7, с. 227] и т.д. Встречается он и у Блока. «...душа молчит. / В холодном небе / Все те же звезды ей горят...» [2, т. 1, с. 132]; «Душа парила ввысь, / И там Звезду нашла. / Вечерняя Звезда, безмолвствуя, ждала» [2, т. 1, с. 145]. У Блока и Бальмонта звезда может быть и знаком избранности, и принадлежности к иному, непостижимому, «не этому» миру. «...звезда в моем уборе, / Я верую теперь ему лишь одному» (Бальмонт) [4, с. 305]. «За то, что плащ мой полон звезд» [2, т. 1, с. 259] (Блок).

Известно, что по частотности употребления в лирике молодого Блока слово «звезда» занимает 20 место [8, с. 310 - 332]. Он даже о своих стихах мыслил в «звездных» категориях. «Всякое стихотворение, – писал он, – покрывало, растянутое на остриях нескольких слов. Эти слова светятся как звезды. Из-за них существует стихотворение. Тем оно темнее, чем отдаленнее эти слова от текста. В самом темном стихотворении не блещут эти отдельные слова, оно питается не ими, а темной музыкой пропитано и пресыщено» [9, с. 63]. «Покрывало» стихотворения «Ночь. Город угомонился...» «растянуто» на «остриях слов» звезды, ночь, город.

Ночь в поэтическом мире Блока часто сопрягается с образом города и мотивом тревоги. «В ночи, когда уснет тревога, / И город скроется во мгле, / О, сколько музыки у бога! / Какие звуки на земле!» [2, т. 1, с. 53]. Или «Мрак. Один я. Тревожит мой слух тишина / Все уснуло, а мне-то не спится. / Я хотел бы уснуть, да уж очень темна / Эта ночь...» [2, т. 1, с. 56]. В стихотворении «Ночь. Город угомонился...» ощущение тревоги снимается. Это не «человек умирает», а «просто грустный, / расстроенный неудачей», «стоит и смотрит» на звезды. Еще одно отличие блоковского стихотворения в том, что, спрашивая у звезд «откуда такая тоска?», его герой получает ответ: «И звезды рассказывают. / Все рассказывают звезды», тогда как в наиболее распространенном варианте вопросы остаются без ответа. Например, у Вяч. Иванова: «Гляжу на вас с тоскою суеверной – / И детски жду: / Услышанных молитв увижу ль признак верный – / Падучую звезду?» [3, с. 68].

В стихотворении Маяковского «Послушайте!» [6, с. 52] традиционный «разговор» звезд или лирического героя со звездами трансформируется кардинально. Здесь также, как и у Блока, «кто-то», а не «я», но он не просто смотрит на звезды или спрашивает их о своей судьбе. Он «врывается к богу», «плачет», «просит – чтоб обязательно была звезда!». Ответ не получен: он и «после ходит тревожный, / но спокойный наружно», «говорит кому-то: «Ведь теперь тебе ничего?».

У Маяковского звезды также, как у Блока, загораются «над крышами», однако дистанция между героем и звездной «пылью» отсутствует. Блоковский герой смотрит снизу вверх, у Маяковского он «врывается» к богу, «боится, что опоздал», «плачет». В отличие от блоковского диалога героя и звезд, в стихотворении Маяковского присутствует еще «кто-то», ради которого герой «надрывается в метелях полуденной пыли». Его существование выдают не только риторические вопросы, открывающие стихотворение, но и обращение героя: «Ведь теперь тебе ничего?». Это «кто-то», для которого «плевочки» – «жемчужины», которому нужна «хоть одна звезда». Он «клянется», что «не перенесет эту беззвездную муку», так же, как и тот, у кого он спрашивает: «Не страшно?», как и все те, для которых «звезды зажигают».

В творческом мире Маяковского этой поры звезды выступают как признак вечера (ночи, неба), и протест против их поэтизации, другими словами, использования всего того комплекса значений, которые функционировали в русской поэзии, сказывается в своеобразном снижении: звезды ¾ «мишурные блестки» [6, с. 47], «в платочках из синего ситца» [6, с. 55], вместо них можно «новые звезды придумать и выставить» [6, с. 73]. У Хлебникова этот протест звучит как своего рода декларация: «Мы желаем звездам тыкать, / Мы устали звездам выкать» [3, с. 173] . Так же снижается и традиционно высокий для русской поэзии образ бога. У Маяковского герой «целует» его «жилистую руку» и «просит». Но это тот же бог, что в стихотворении «А все-таки», написанном в этом же году, который «заплачет» над книжкой и «побежит по небу» со «стихами под мышкой / и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым» [6, с. 53].

Стихотворение Маяковского очень динамично, полно стремительного и напористого движения, тогда как у Блока все свидетельствует о замирании жизни, статичности: «город угомонился», «тихо», и только кто-то «стоит» и «смотрит». Единственное свидетельство какого-то прежнего движения – «открытый ворот» «расстроенного неудачей». Для «разговора» звезд или со звездами в целом свойственна такая статичность. Ср. у Гиппиус: «Но в мирах надзвездных нет событий» [5, с. 144]. У Маяковского, напротив, вторжение в эти миры событие подталкивает, вызывает, причем неопределенные ожидания сменяются у него осознанным и ясным желанием: «чтоб обязательно была звезда!». Еще один из интересных элементов стихотворения «Послушайте!» – это время. У Блока – «ночь», у Маяковского, думается, день: «полуденная пыль», и это тоже необычно для «разговора» со звездами. Именно тогда, когда еще можно «не опоздать» просить зажечь звезду, то есть днем, герой и «врывается к богу».

«Метели полуденный пыли» – яркий, оригинальный образ, прямо противоречащий сложившемуся уже в начале ХХ века образу «сети». У Хлебникова «Звезды – невод, рыбы – мы, / Боги – призраки у тьмы» [10, с. 94]; у П.Зайцева «Испуганной бьется птицей / В небесных силках звезда...» [3, с. 279], а у Вл. Ходасевича «Осенних звезд задумчивая сеть / Зовет спокойно жить и мудро умереть» [3, с. 257]. «Сеть», «силки», «невод» означают упорядоченность и ограничение, а также плен, неволю. Это особенно хорошо видно в стихах Зайцева: «Звезда в небесной неволе, / В мешке голубой тюрьмы...» [3, с. 279]. У Маяковского «метели» и «пыль» все же означают хаос, отсутствие упорядоченности. И в этой непонятной ему стихии герой пытается договориться, «чтоб обязательно была» одна, своя собственная звезда.

Таким образом, трансформация традиционного «звезда с звездою говорит» шло несколькими путями. Таинственный диалог звезд становится разговором лирического героя со звездой в различных вариантах значениях: звезда (звезды) - признак вечера (ночи, неба); звезда (звезды) - судьба или знак судьбы (участь, предназначение); звезда - ты (я, она); звезда - не ты (ты - не звезда); звезда как душа (звезда и душа). В поэзии Маяковского вовсе нет никакого разговора со звездами, а есть разговор с современниками о потребности видеть звездное небо и решимости зажечь на нем звезды. Этим «Послушайте!» отличается и от стихотворения Блока, и от других многочисленных стихотворений той эпохи. У Маяковского не только поставлена под сомнение недостижимость звездного мира; найденный им позднее вариант «в звездах пятиконечных небо / безмерного свода РКП» [6, с. 120] оказался в советской поэзии так же продуктивен, как и классические варианты значений, описанных нами.

«Каждому читателю поэтического произведения представляется очевидным тот факт, что существуют определенные элементы, составляющие неотъемлемый, неотделимый компонент динамики произведения, и интуиция читателя заслуживает доверия, – писал Р.Якобсон. – Задача ученого состоит в том, чтобы следуя этой интуиции, извлечь эти постоянные компоненты, или константы, непосредственно из текста поэтического произведения... Наряду с варьируемыми элементами, которые свойственны отдельному стихотворению, особое значение имеет некая постоянная мифология, лежащая в основе стихотворного цикла, а нередко и всего творчества поэта» [11, с. 145]. Надеемся, что «разговор» со звездами в русской поэзии начала ХХ века, о котором шла речь в этом сообщении, будет способствовать решению этой задачи.

 

 

 

 

Литература

 

1. Ханзен-Леве А. Русский символизм. Система поэтических мотивов. Ранний символизм. ¾ СПб.; 1999.

2. Блок А.А. Собр. Соч. В 6-ти тт. ¾ Л.; 1980.

3. Антология русской лирики первой четверти ХХ века. ¾ М.; 1991.

4. Бальмонт К. Избранное. ¾ М.; 1991.

5. Гиппиус З. Стихотворения. Живые лица. ¾ М.; 1991.

6. Маяковский В.В. Сочинения: в 2-х тт. ¾ М.; 1987. ¾ т. 1.

7. Балтрушайтис Ю. Древо в огне. ¾ Вильнюс, 1983.

8. Минц З.Г., Шишкина О.А. Частотный словарь «Первого тома» лирики А.Блока // Семиотика. Труды по знаковым системам. Т. 5. ¾ Тарту, 1971.

9. Записные книжки Ал. Блока. ¾ Л.; 1930.

10. Хлебников В. Творения. ¾ М.; 1987.

11. Якобсон Р. Работы по поэтике. - М.; 1987.