Лев Лившиц. In Memoriam

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта
Главная ВОСПОМИНАНИЯ "О Лёве Лившице" ШТУРМАН Д. Страничка из общей юности

ШТУРМАН Д. Страничка из общей юности

E-mail Печать PDF

Дора Штурман

Страничка из общей юности

Когда я читала листки "Из семейного альбома (Наброски к портрету отца)" Тани Лившиц, я думала о том, как по-разному воспринимаются люди вблизи и издали, в юности и в зрелости, как меняются они сами и сколь многое зависит от точки зрения вспоминающих.

Лев Яковлевич Лившиц, прошедший войну, лагеря, "культ личности" и "разоблачение культа личности", отец и глава семьи, исследователь и кумир студентов, центр притяжения харьковских "шестидесятников" (условных – ибо со второй половины 1950-х гг.), встает в полный рост лишь во всей совокупности воспоминаний близких, друзей, учеников. Мне же судилось знать его один год, но какой год!

Это был для меня и моих друзей 1-й курс филфака ХГУ (не помню, назывался ли он тогда литфаком или филфаком), давший нам заряд впечатлений и установок на долгие годы. Кроме того, это был последний год нашей мирной (для нас, восемнадцатилетних) жизни: 1940 – 1941 учебный год.

Это был год страстных, на всю жизнь, дружб и влюбленностей, в конце которых нам еще не виделся тогда "мрамор лейтенантов, фанерный монумент"... И завтрашние те лейтенанты были мальчишками среди нас, девчонок, но какими искрометно-талантливыми и одухотворенными мальчишками!

Впрочем, впрочем... Лёвка Лившиц (прошу прощения, но так тогда звучало его имя), Гриша Левин, Буся Аврутис, Миша Кульчицкий, уже, кажется, наезжавший из Москвы вместе со Слуцким на собрания студии, их друзья-ровесники, а также их девочки и юные жены не были тогда для нас девчонками и мальчиками. Мы поступили в 1940 году на 1-й курс, они учились на 3-м. В том возрасте – "дистанция огромного размера". Правда, со многими из них мы были знакомы еще по литературному кружку Дворца пионеров (среди кружковцев тех лет были и Слуцкий, и Кульчицкий, и Давид Хейфец, и многие другие). Если смотреть во все глаза и слушать, раскрыв от восхищения рот, называется быть знакомыми, то мы знали многих из них еще со школьных лет. Из их жен училась на нашем факультете, кажется, только Инна Миронер-Левина. Оля Жеребчевская, будущая Лившиц, была медичкой.

Когда Лёва Лившиц женился на Оле Жеребчевской, "весь город" (т. е. студенческий Харьков) повторял одну и ту же фразу: "Самый умный мальчик филфака женился на самой красивой девочке мединститута". Оля, которой тогда мы лишь иногда любовались издали, была, действительно, поразительно и ослепительно красивой. Мы познакомились и подружились через 36 (!) лет, в 1976 году. А потому осмелюсь свидетельствовать, что Оля была не только красавицей, но и умницей. А позднее – талантливым врачом-психиатром и тонким психологом. К тому же еще и сильным, волевым человеком. Лёвка же был в те годы одним из самых ярких мальчиков на филфаке, но не "самым умным": в этом смысле в той предвоенной университетской "могучей кучке" (или, если угодно, плеяде) трудно кому-то присудить пальму первенства. Не случайно же приведенное выше двустишие Слуцкого

И мрамор лейтенантов,

Фанерный монумент

завершалось так:

Награда тех талантов,

Венчанье тех легенд.

Это, действительно, были таланты, и погибшие, действительно, стали легендой. Впрочем, уцелевшие – тоже, но после смерти.

Факультетская стенная газета, помещавшая множество интереснейших материалов разных жанров, в том числе пародии (горжусь, что мои тоже), поддразнивала Лёвку в одном из фельетонов за его пристрастие к заковыристым терминам (типа "адекватные аксессуары"), коими пестрели его студенческие монологи. Но его блеска эти шутки не затмевали.

И внешность его запомнилась мне совсем иной, чем яркая, но строгая, точеная, с безупречностью черт, красота Оли. Лёвка был золотой кудрявый блондин, с полноватым миловидным лицом, еще чуть-чуть детским в 21 год.

Он был остроумен, скор на ответ, феноменально начитан, как, впрочем, все они, эти мальчики, солдаты призыва 1941 года. Он был обаятелен. В него почтительно влюблялись первокурсницы.

О дальнейшем его пути напишут другие.

Я лишь добавлю, что его дети, которых я узнала взрослыми, цветом волос и глаз повторяют отца в ранней молодости. Но правильной красотой черт они более походят на Олю, так кажется мне сейчас.

В 1948 году, когда Лёвка стоял на пороге своего крестного пути, я возвратилась с Архипелага и поселилась в сельской глуши. К великому сожалению, пути наши лично более не пересекались. Я подчеркиваю: лично. Ибо встретившись в 1976 – 1977 гг. с Олей и их детьми, я словно бы снова соприкоснулась с Лёвиной жизнью. Ибо он живет в их памяти и любви. Они помогут его друзьям и ученикам оживить его книги.

Лёва умер рано. Его убила сверхнапряженная жизнь и судьба.

Я уверена, что перед ним лежала еще большая работа, и глубокая эволюция, и открытия для себя и для всех.